Фотобанк
Постеры
Галерея картин
|
Журнал Взор N 5, 2001г.
По вопросу покупки статьи (иллюстраций и текста) обращайтесь по телефону (846) 336-26-00 или на e-mail: bank@agniphoto.com
Автор текста: Евгений Попов
Памяти того Нью-Йорка
11 сентября 2001 года включив телевизор и с ужасом глядя на рушащиеся, как в дурном кино, небоскребы Великого города, я вдруг понял, что ЗНАЮ это место, что десять лет назад именно здесь, на Манхэттене, близ World Trade Center вдруг настал такой момент, когда по совершенно неаргументированной причине у меня вдруг возникла потребность в православном нательном кресте. Я зашел в крохотную сувенирную лавчонку, где и обнаружил искомое. Однако бедность бывшего советского человека, считающего не копейки, но центы, не позволила мне заплатить спрашиваемую чернокожим приказчиком цену. Услышав наш торговый разговор, ведущийся на неизвестном языке, из внутренней двери вышел сам хозяин лавки, седой старый еврей с пейсами и в ермолке. Помедлив минуту, он обратился ко мне:
- Do you really need it? (Вы действительно в этом нуждаетесь?)
- Yes! - ответил я.
Помедлив еще минуту, прямо посмотрев мне в глаза, он протянул мне крест. Я полез было за своими малыми деньгами, но он выставил вперед сухую ладонь.
- Gratis (бесплатно), - произнес он старое негоциантское слово, некогда популярное в городе Одессе.
Ну и помогай тебе Бог, старый еврей в ермолке, и тебе, чернокожий приказчик, и всем вам, жители Большого Яблока, помогай Бог, потому что, может быть, вы сейчас нуждаетесь в этом гораздо больше, чем мы - русские, ко всему привыкшие русские, никогда не знавшие той свободы, которую имели вы и которая оказалась столь хрупкой, никогда не имевшие таких небоскребов в 107 этажей, которых и вы сейчас не имеете.
Хорошо представляю, как ошалели, последовательно посетив Нью-Йорк, в начале столетия русские литераторы Короленко, Горький, Есенин и Маяковский. В те годы перенестись из <избяно-лапотной Расеи> в железобетонную Америку означало попасть в иной мир или, по крайней мере, в другой, будущий век. Однако поразившая Маяковского цифра в 7000 автомобилей, выпускаемых ежедневно заводами <Форд мотор>, вряд ли удивит современного жителя города Тольятти, столицы <ВАЗа>, а слова Бродвей, Уолл-Стрит и Брайтон-Бич стали привычными для русского уха благодаря советской и антисоветской пропаганде, а также превращению значительного количества наших соотечественников, покинувших за последние десятилетия российские просторы, в граждан Америки.
Мир действительно стал одной большой деревней, нравится это нам или нет. Поэтому современный русский путешественник подготовлен к своему явлению в Нью-Йорк, как и Нью-Йорк подготовлен к его приезду.
Ведь это в те времена путь в Америку вел только через воду - из Гавра ли, Шербура - и занимал неделю плавания на океанском лайнере, после чего ошеломленный приезжий оказывался один на один со Статуей Свободы, которую Есенин назвал <бедной старой девушкой>, а советские карикатуристы изображали плачущей от стыда за все те низости, что творит Америка по отношению к <прогрессивному человечеству>.
Нынешнее путешествие, десяток часов в стальной коробке <Боинга>, - обыденно, как и вся наша жизнь с Интернетом, <мобильниками> и расхожими американскими фильмами, где <хорошие> гоняются за <плохими> и потоком льется красочная киношная кровь.
Отчего и не захватывает дух у приезжего, стоящего пред полицейским или таможенным стражником нынешних врат Америки в нью-йоркском аэропорту имени безвинно убиенного J.F.K., Джона Фицджералда Кеннеди. Точно с такими же служивыми ребятами он только что расстался в Шереметьево, а все крупные аэропорты мира неразличимы для вечно спешащего пассажира, как белые для азиата или азиаты для белого.
В аэропорту исчезает ощущение протяженной таинственности мира, и жизнь кажется пройденной и серой, но достаточно окунуться в море чужого мира, как все возвращается, и жизнь вновь светится всеми цветами своего спектра.
Потому что ты в Нью-Йорке, городе, аккумулировавшем витальную энергию всех приезжих, вне зависимости от того, явились ли они сюда навсегда или вскоре покинут эту странную местность, состоящую из камня, стекла и бетона и населенную странными людьми, которые почему-то именуют себя <американцами>, хотя каждый из них является отпрыском финнов, китайцев, русских, ирландцев, поляков, евреев, немцев, арабов и т.д. и т.п.
Включая африканцев, которых белые ввозили сюда, как рабочий скот, за что и платят сейчас непомерную цену; включая голландцев, которые по праву должны именоваться первыми <американцами>, ибо именно они основали в самом начале XVI века этот самый Новый Йорк, первоначально именовавшийся Нью-Амстердамом, именно они купили за 24 доллара у местных индейцев этот самый остров Манахатта, ставший впоследствии Манхэттеном.
Включая англичан, которым они проиграли купленное, и французов, с помощью которых <местные> выиграли войну за независимость от английской короны, за независимость от всех корон Старого Света.
Ах, все это - история, которая, как известно, не учит никого и ничему, но именно так зарождался этот цельный мир, давший трещину 11 сентября 2001 года.
О мир Нью-Йорка, города городов, нового Вавилона, башни которого теперь разрушены, что может вызывать злорадство лишь у того, кто никогда не был в Нью-Йорке!
Где на Брайтон-Бич, в окружении русских вывесок, годами живут люди, не понимающие ни слова по-английски, а уличный торговец-негр, продавая апельсины, орет по-русски и практически без акцента: <На доллар три штучки, на доллар три штучки!>
А эмигрировавшие ветераны Великой Отечественной войны, надев шляпы и медали, гуляют вдоль Атлантического океана, беседуя о Ленине, Гитлере, Сталине, Ельцине, Горбачеве и Путине: <Товарищ Сталин - это голова>, <Товарищ Путин - это тоже голова>, <Товарищ Сталин и товарищ Путин - это две головы>.
Где река Гудзон именуется Хадсон, и в реку эту никак невозможно броситься вниз головой безработному, воспетому Маяковским в стихотворении <Бруклинский мост>, потому что Бруклинский мост соединяет Бруклин и Манхэттен, разделенные рекой Ист-Ривер, а река Гудзон отделяет Нью-Йорк от Нью-Джерси и к упомянутому мосту отношения не имеет совсем. Тут великий поэт революции дал географического маху, что, впрочем, вполне простительно для человека, вернувшегося в СССР лишь затем, чтобы пустить себе пулю в лоб.
А вот для другого русского поэта Иосифа Бродского, эмигранта, закончившего свои земные дни в Нью-Йорке, такая ошибка была бы непростительной. Так он ее и не сделал.
Место, где я нахожусь, есть рай,
ибо рай - это место бессилья.
Ибо
это одна из таких планет,
где перспективы нет, -
писал он в 1975-м, еще задолго до конца всяческих перспектив и прекрасных эпох.
... Где в знаменитом нью-йоркском метро моего товарища средь бела дня окружили трое черных молодцов и, тихо приставив к его боку хороший нож, выпотрошили все небольшое содержимое его советского бумажника на глазах отводящих глаза пассажиров.
А вот меня почему-то в этом криминальном городе никто пальцем не тронул, хотя я, изучая жизнь, шатался по его улицам днями и ночами, выполняя профессиональный писательский долг, заговаривал с аборигенами всех цветов кожи, пытаясь понять самое главное - за что люди всего мира любят и ненавидят Нью-Йорк...
Никто мне не проломил башку в тот раз, ну а другого раза не будет, потому что не будет больше того Нью-Йорка, а в новый Нью-Йорк я вряд ли поеду. Пусть на память останется та ночная фотография, где меня снял со вспышкой пьяный прохожий негр. По моей просьбе и моим фотоаппаратом, который был любезно возвращен мне, а отнюдь не похищен этим нетрезвым представителем цветного народа, того самого народа, которого по переписи 2000 года в Нью-Йорке теперь больше, чем народа белого.
Нью-Йорк... Где вряд ли увидишь теперь на Бродвее, у какого-то вполне роскошного здания, такую идиотскую демонстрацию, какую видел я. Десяток продвинутых американцев неопределенного пола и возраста, встав в кружок, как каторжники на картине Ван Гога, изображающей тюремную прогулку, громко орали что-то неопределенное, в переводе означающее простое русское слово <мех>.
<Мех! Мех! Мех!> - протестуя против убиения безвинных животных, скандировали эти безвинные люди, которых вскоре будут убивать самих.
Где, как говорят, на 42-й улице уже закрылись по случаю общей обстановки и СПИДа развеселые бардаки, а я-то, деревня, в тот раз понятия не имел, отчего это развратная музыка так громко играет, и соблазнительно мигают красные фонарики, и девчата вокруг крутятся слабо одетые, пока они же мне это и не объяснили как могли.
Где Гарлем я проезжал на автобусе, и мне показалось, что я вновь очутился на родине, на 101-м российском километре от Москвы, где проживают бомжи и изгои, отсидевшие лагерный срок и мстящие за это жизни, а в первую очередь своим домам - выбитыми стеклами, косо висящими дверьми, загаженными подъездами, исписанными и закопченными стенами. Но то, что в России казалось привычным, здесь выглядело диким, как гнилой зуб в богатой челюсти. Но и это - Нью-Йорк.
А вот и Центральный парк, где любимый персонаж нашей юности Холден Колфилд из <Над пропастью во ржи> Сэлинджера, перевод Райт-Ковалевой, решал важный для себя и всех нас вопрос - куда улетают зиму зимовать маленькие беззащитные уточки, обитающие в прудах этого парка?
А вот и Уолл-стрит, <улица стены>, частокол небоскребов, вместилище всея мира финансовой зелени, столь органично вошедшей в жизнь моей страны, после падения другой стены - коммунизма. Та самая улица, на месте которой, как узнал я из Интернета, когда-то был ЗАЩИТНЫЙ ВАЛ, что, увы, не уберегло этот город ни от чего.
Так ведь и Бродвей, оказывается, просто повторил извилистый путь древней индейской тропы, рассекая поперечные манхэттенские <стриты> и продольные <авеню>.
Так ведь и время - лучший лекарь, и, может, рано еще петь отходную Великому городу, который всегда помогал нам, заряжая нас на расстоянии своей экзотической энергией, проходящей через любые стены и занавеси, включая железный.
Теперь надо помочь ему, помочь памятью и любовью.
Я помню и люблю тебя, Нью-Йорк, знайте это, Манхэттен, Бруклин, Куинс, Бронкс и Стейтен-Айленд.
Мне не забыть, как смотрел я на тебя с обзорной площадки ныне взорванного здания, с безумной высоты, куда бесшумный лифт вознес меня за минуту, повинуясь гению американской техники, и откуда Статуя Свободы казалась мне маленьким игрушечным солдатиком.
Музей Гуггенхейма, Метрополитен-музей, оставшийся жить небоскреб <Эмпайр стейт билдинг>, Рокфеллеровский центр, 5-я авеню, рассекающая Манхэттен пополам, все авеню, все стриты... Сохо, Даун-таун, Чайна-таун... Таун, таун, таун, таун, город, город, город, город...
Город, где еврей и негр подарили русскому на бедность православный крест.
|
|
